----- на Главную -----

Как доехать? ---------
-- поезд или самолёт
---------- через границу
Феодосия -------------
---- природа юв крыма
----- история 2500 лет
-------- морские пляжи
----------- музеи города
------------- архитектура
--------------- памятники
------------ экскурсии
------ известные люди
---- схемы транспорта
Старый Крым ---------
------ в горной долине
------ 22 версии имени
------- долгая история
------------ экскурсии
----- комплекс музеев
-- монастырь сурб-хач
Коктебель ------------
--- природа предгорья
-------- вулкан кара-даг
---------- голубой залив
--------- пляжи посёлка
------------ экскурсии
--- история поселения
---- кириенко-волошин
-------- вина коктебеля
Орджоникидзе -------
------ красота пейзажа
----------- выбор пляжа
------------ экскурсии
----- элементы сервиса
Курортное ------------
Береговое ------------
Приморский ----------

Другой Крым ---------
----------- сурож-сугдея
------------ эски-кермен
----------------- эчки-даг
Топонимика ----------
Чёрное море ---------
Азовское море ------
Деревья Крыма -----
Легенды Крыма ------

Книжная полка ------

 

Литературная критика творчества Александра Грина


Романтический мир А. Грина
Мечты и действительность

01::02::03::04::05::06::07

Несмотря на то, что художественное мироощущение Грина все шире черпало свои оттенки из красной гаммы, оно до самого конца оставалось далеким от простого и бездумного приятия действительности. Творческая эволюция писателя протекала весьма сложно. Пожалуй, наиболее резко и драматично противоречия между качественно новой концепцией человека и прежними принципами изображения условий существования героя обнаружились в образе Друда из «Блистающего мира».

Друд — почти символ, единственный в своем роде среди главных персонажей гриновских романов символический герой, с предельной остротой воплотивший представление писателя о могуществе человеческих возможностей. Показанный вне друзей (хотя они упоминаются), вне конкретных целей (хотя на них делаются намеки), вне занятий, доставляющих ему средства существования, вне каких-либо бытовых черт, слабостей или пристрастий, Друд воспринимался бы как чистая абстракция, не будь заложено в этом образе такое богатство поэтического содержания.

ДРУД — богоподобный человек. По поводу сплетен, вызванных его выступлением в цирке, повествователь торжественно замечает: «В столбе ныли за копытами коней Цезаря не важна отдельно каждая сущая пылинка» (3, 70). Почти неземные портреты Друда нанизываются друг на друга, создавая некую удивительную иконопись. План его лица от портрета к портрету укрупняется, как бы надвигаясь на читателя и поглощая частности напряженным поэтическим звучанием общего.

Сначала мы видим Друда в отдалении: «Светлый, как купол, лоб нисходил к темным глазам чертой тонких и высоких бровей, придававших его резкому лицу выражение высокомерной ясности старинных портретов» (3, 76). Потом перед нами глаза: «Глубоко ушли глаза; в них пряталась тень, прикрывающая непостижимое мерцание огромных зрачков, в которых, казалось, движется бесконечная толпа, или ходит, ворочая валами, море, или просыпается к ночной жизни пустыня. Эти глаза наваливали смотрящему впечатления, не имеющие ни имени, ни мерила» (3, 106).

И, наконец, рисуется духовное потрясение «смотрящего», теряющего способность различать отдельные детали портрета: Руна остановила взгляд на «массивном лбе, полном высокой тяжести, и заглянула в глаза, где, темнея и плавясь, стояло недоступное пониманию. Тогда, во время не большее, чем разрыв волоска, все веяние и эхо сказок, которым всегда отдаем мы некую часть нашего существа,— вдруг, с убедительностью близкого крика, глянули ей в лицо из страны райских цветов, разукрашенной ангелами и феями,— хором глаз, прекрасных и нежных» (3, 118).

--

Этот высокий тон описания всецело оправдан самим содержанием образа. В Друде, фактически, нет недостатков, он предельно целен, ясен, гармоничен. Он не говорит с людьми, а почти вещает им. Его монологи, посвященные художественному творчеству, превосходству свободного парения в воздухе, «блистающему миру» своих воздушных путешествий, звучат как нагорные проповеди, пронизанные напряженным поэтическим настроением. Его способности сверхъестественны не только в области полета. Сверхъестественно и его понимание человеческой души, его интуиция.

Увидев Тави, Друд сразу различил в ней «особую песню» и заинтересовался судьбой беззащитного, бесхитростного существа: «С неторопливой, спокойной внимательностью, подобной тому, как рыбаки рассматривают и перебирают узлы петель своей сети, вникал он во все мелочи впечатления, производимого на него девушкой, пока не понял, что перед ним человек, ступивший, не зная о том, в опасный глухой круг. Над хрусталем взвился молоток» (3, 133). И он предлагает Тави руку помощи. А через несколько часов после встречи Друду уже известно непостижимым путем о смерти того негодяя, общение с которым могло осквернить нравственную чистоту девушки. Растлитель душ Торп умирает тем самым утром, когда Тави приезжаете Лисе и знакомится с возвышающим души Друдом. Эта цепь совпадений и противопоставлений в символической системе романа протянута не случайно.

Волшебный дар летающего человека дает ему бесконечные преимущества перед остальными людьми. Обладай таким даром Тарт, он без раздумий покинул бы земной мир ради «блистающего». Блюм объявил бы войну обществу, истребляя непокорных без разбора, а оставшихся держа в трепете и подчинении. Многочисленные Бангоки и Черняка использовали бы свойства Друда, чтобы обеспечить себе легкое, красивое существование на земле, и па этом бы успокоились. Друд не делает ни того, пи другого, ни третьего.

Писатель отказался от множества соблазнительных возможностей, заложенных в сюжете романа, во имя зрелой и выстраданной концепции. Это далось ему тем более нелегко, что богоподобность Друда, ореол избранничества, окружающий героя, явно провоцировали Грина на рецидив индивидуализма. Изучение черновиков романа свидетельствует, что художник боролся с инерцией прежнего творчества, преодолевая привычную логику развития характера. По одному из вариантов, способность к полету настолько отторгает Друда от людей, что он вообще утрачивает «человеческое сознание» (ЦГАЛИ, ф. 127, оп. 1, ед. хр. 3, л. 8). В другом эта идея развита подробно — Друд в бешенстве заставляет Стеббса погасить маяк, потому что привлеченные огнем разбиваются о стекло птицы, «сестры-братья его»; судьба людей на кораблях, «гибнущих при свете точного знания, вооруженных капитаном» (ЦГАЛИ, ф. 127, оп. 1, ед. хр. 3, л. 146), ему уже совершенно безразлична.

Между тем Друд, каким мы его знаем, не только гордится особостью своей жизни, но и мучительно переживает изолированность ее, постоянно тянется к человеческому теплу. «Я человек, такой же, как ты»,— говорит он Тави.— «Смотри,— стол; на нем хлеб, яичница, кофейник и чашки; в помещении этом живет смотритель маяка Стеббс, плохой поэт, но хороший друг... Здесь родился и твой образ... а потом я уже видел тебя всегда, пока не нашел. Бот и все; такое же, как и у других, и люди такие же. Только одному из них — мне — суждено было не знать ни расстояний, ни высоты; во всем остальном значительно уступаю я Стеббсу» (3, 200— 201).

на верх страницы::литературная критика::музей грина::на главную


Поиск по сайту Киммерия


Александр Грин: коротко о главном

Залы музея Александра Грина

Каюта странствий - юность Грина

Клиперная - начало пути писателя

Ростральная - "Алые паруса"

Каюта капитана - Грин в Феодосии

Последняя повесть писателя

Корабельная библиотека::01::02

Музейная деятельность

Фильмография

Выставочная деятельность




© KWD 2002-2017 (при использовании материалов активная ссылка на сайт обязательна)
Администратор сайта - kimmeria@kimmeria.com - тематические ресурсы
- тематические статьи

Яндекс цитирования