----- на Главную -----

Как доехать? ---------
-- поезд или самолёт
---------- через границу
Феодосия -------------
---- природа юв крыма
----- история 2500 лет
-------- морские пляжи
----------- музеи города
------------- архитектура
--------------- памятники
------------ экскурсии
------ известные люди
---- схемы транспорта
Старый Крым ---------
------ в горной долине
------ 22 версии имени
------- долгая история
------------ экскурсии
----- комплекс музеев
-- монастырь сурб-хач
Коктебель ------------
--- природа предгорья
-------- вулкан кара-даг
---------- голубой залив
--------- пляжи посёлка
------------ экскурсии
--- история поселения
---- кириенко-волошин
-------- вина коктебеля
Орджоникидзе -------
------ красота пейзажа
----------- выбор пляжа
------------ экскурсии
----- элементы сервиса
Курортное ------------
Береговое ------------
Приморский ----------

Другой Крым ---------
----------- сурож-сугдея
------------ эски-кермен
----------------- эчки-даг
Топонимика ----------
Чёрное море ---------
Азовское море ------
Деревья Крыма -----
Легенды Крыма ------

Книжная полка ------

 

Литературная критика творчества Александра Грина


Романтический мир Александра Грина
В поисках пути часть 4

01::02::03::04::05::06

Вместо «неземной любви» ему суждены лишь «ночные романы в подвальных логовах», подобно тому как Кавалерову Ю. Олеши — этому утонченному Гинчу 20-х годов — предназначена засасывающая постель вдовы Прокопович. Гинч пробует писать, но и здесь обнаруживает полную свою несостоятельность. В его бесплодном мозгу звучит лишь чужая музыка: сложные толстовские периоды, «огненные» фразы Гюго, «взъерошенные» строки Достоевского, «кое-что из Гонкуров». Косвенно цитируя слова Гинча о «коренном смысле пережитых им событий», автор как бы резюмирует эту «историю пустой души» замечанием в скобках: «кость для собаки — тоже событие». Скрытое сравнение становится еще более заметным из фразы: «Жизнь избила его,— и он почесывался» (А. С. Грин. Приключения Гинча.— В кн.: А. С. Грин. Собр. соч. в трех томах, т. 3. СПб., «Прометей», 1913, стр. 104). Образ Лебедева-Гинча особенно знаменателен в творческой эволюции писателя потому, что в нем впервые с такой полнотой и четкостью обозначались новые принципы изображения характера, новый, этический подход к оценке своего героя.

Разоблачение героев «Шапки-невидимки», объективно бывшее разоблачением мещанства в революции, субъективно диктовалось в ранних произведениях Грина его личным разочарованием, его горьким политическим опытом. В гриновских террористах многое шло от самого Грина, и этим объясняется двойственность позиции автора «Шапки-невидимки». Грину совершенно чужды «ясные, неумолимо логические заключения, составлявшие центр, смысл и ядро жизни маленького черного человечка» —«вертлявого, смуглого и крикливого революционера» Валериана из рассказа «Карантин» (1, 134—138). Но он не может принять и растительной философии оппонента Валериана — Сергея, изменившего своему делу ради того, чтобы «каждый день есть, пить, целовать женщин» (1, 143).

В описании эротических томлений Сергея, навсегда покончившего с разговорами о «текущем моменте», освобождениях и эсдеках, «Искре», с полемикой и агитацией ради того, чтобы «торопливо, путаясь, жадными, неловкими движениями расстегивать кофту» Дуни (1; 134, 151), кроется немало авторской иронии, которая — ввиду неопределенности позиции писателя — оборачивается автоиронией. Н крике горьковского буревестника слышалась «жажда бури», «сила гнева», «пламя страсти». Гриновский «революционер» Брон после освобождения из тюрьмы -мечтает взмыть «молодым орлом», который тоже «крикнет в воздушной пустыне». Но тут же возникает вопрос: «Что?» Ответ звучит сакраментально: «Не все ли равно! Крикнет — и в «ритме будет радость жизни» (1, 85). Грин сознает, что в подобной философии нет, . быть может, «ни правды, ни логики», по «солнце, тело и радость» (1, 126) в достаточной мере смущают его самого.

В судьбе Гинча мы, при желании, тоже находим множество деталей гриновской биографии. И тем более важно, что теперь, награждая героя собственным жизненным опытом, писатель уже совершенно отделяет его от себя и выносит ему жестокий нравственный приговор. К презрению Грина к обывателям, изнывающим от скуки и время от времени истребляющим себя, примешивалась изрядная доля жалости. Писатель обличал не столько персонажей своих, сколько «судорожную, грошовую, ломаную» жизнь (2,213), обрекавшую их на пьянство, низости, разврат. «Вот до чего доведен человек»,— как бы сокрушался он в рассказах об озлобленных бродягах, нищих студентах, мелких чиновниках, невежественных мужиках. В «Приключениях Гинча» появляется иная точка зрения: вот до чего может дойти человек без твердых нравственных критериев. И, соответственно, даже обычная для персонажей Грина попытка самоубийства в истории Гинча оборачивается фарсом.

К самоубийству Гинч приходит в состоянии аффекта, избитый во время покушения на честь женщины. Его самоубийство — отнюдь не внутренняя потребность подвести под жизнью черту, а всего лишь истерическая вспышка, вызванная крайние унижением. Гинч бросается в воду, но какой-то матрос немедленно вылавливает неудавшегося утопленника. Конечно же, Гинч, на которого холодная ванна подействовала отрезвляюще, бесконечно благодарен спасителю. Он открывает ему душу, думая, что оказывает матросу величайшую честь: «Мне хотелось поразить этого грубого человека кружевной тонкостью своих переживаний, острой впечатлительностью... роковым сплетением обстоятельств» (А. С. Грин. Приключения Гинча.— В кн.: Л. С. Грин. Собр. 32 соч. в трех томах, т. 3, стр. 180). К величайшему удивлению героя, матрос, выслушав его, восклицает: «Почему вы не утонули!» — и бежит за револьвером, чтобы «застрелить его, как паршивую собаку». Невольно вспоминается, как другой «грубый человек» раздавит впоследствии, словно таракана, Клима Самгина, тоже отличавшегося кружевной тонкостью переживаний.

Новая этическая концепция Грина, заявленная со всей силой в «Приключениях Гинча», и состояла прежде всего в новом взгляде на «роковое сплетение обстоятельств». Обстоятельства перестают быть оправданием для духовного убожества и воинствующего антигуманизма героя. Человек в вопросах этики начинает выводиться из-под их власти. Позже мы увидим, как решает Грин эту тему, не отходя ни на шаг от завоеванных позиций, в «Дорого никуда», где роковое стечение обстоятельств действительно определяет весь сюжет романа. В образе Гинча писатель расстается не только с натуралистической фиксацией фактов, но и с романтическим индивидуализмом, пришедшим на смену прежней точке зрения. И здесь мы должны вернуться к произведениям, написанным до «Приключений Гинча».

В течение шести лет, отделяющих эту повесть от «Заслуги рядового Пантелеева», творчество Грина успело претерпеть весьма существенные изменения. В нем постепенно нарастало стремление выйти за узкие рамки приземленного реализма. Тоска писателя по несбыточному, яркому, необычному была подобна тоске его персонажей. Реалистические рассказы Грина при всем их бытовизме, обыденности пронизаны каким-то постоянным томлением по иным, не приемлющим действительности героям и иным формам ее изображения.

--

Мы сознательно оставляем за пределами нашей работы специальное рассмотрение дальнейшего реалистического творчества Грина (его рассказов на военные темы периода первой мировой войны, большинство которых было написано скорее из финансовых, нежели художественных соображений (Весьма примечателен в этом отношении резко откровенный ответ писателя на анкету «Журнала журналов» «Как мы работаем», ответ, по смыслу своему далеко выходящий за пределы характеристики положения Грина в период первой мировой войны: «Я желал бы писать только для искусства, но меня заставляют, меня насилуют... мне хочется жрать...» («Журнал журналов», 1915, № 5, стр. 8)); «сатириконской» журналистики, до революции не возвышавшейся над уровнем либерально-буржуазного «смехачества», а после революции весьма «поправевшей», и т. д.), обращаясь к этому материалу лишь по мере необходимости, ибо считаем его второстепенным, не определяющим творческого облика писателя.

«Лица необщее выраженье» Грин обрел в другом. Разочарование в революции, разумеется, не ликвидировало глубочайшей неудовлетворенности писателя существующим положением вещей, дальнейшее изображение которого, однако, вступало в противоречие с органическими потребностями художественного дарования Грина. Романтизм позволил ему прямо выразить свой взгляд на нормы общественного поведения и этические потенции людей. Он нарисовал своего героя таким, каким всегда хотел бы видеть человека, и поставил его в ситуации, где тот смог выявить свои лучшие качества — в соответствии с авторской волей — наиболее полно.

на верх страницы::литературная критика::музей грина::на главную


Поиск по сайту Киммерия


Александр Грин: коротко о главном

Залы музея Александра Грина

Каюта странствий - юность Грина

Клиперная - начало пути писателя

Ростральная - "Алые паруса"

Каюта капитана - Грин в Феодосии

Последняя повесть писателя

Корабельная библиотека::01::02

Музейная деятельность

Фильмография

Выставочная деятельность




© KWD 2002-2017 (при использовании материалов активная ссылка на сайт обязательна)
Администратор сайта - kimmeria@kimmeria.com - тематические ресурсы
- тематические статьи

Яндекс цитирования