----- на Главную -----

Как доехать? ---------
-- поезд или самолёт
---------- через границу
Феодосия -------------
---- природа юв крыма
----- история 2500 лет
-------- морские пляжи
----------- музеи города
------------- архитектура
--------------- памятники
------------ экскурсии
------ известные люди
---- схемы транспорта
Старый Крым ---------
------ в горной долине
------ 22 версии имени
------- долгая история
------------ экскурсии
----- комплекс музеев
-- монастырь сурб-хач
Коктебель ------------
--- природа предгорья
-------- вулкан кара-даг
---------- голубой залив
--------- пляжи посёлка
------------ экскурсии
--- история поселения
---- кириенко-волошин
-------- вина коктебеля
Орджоникидзе -------
------ красота пейзажа
----------- выбор пляжа
------------ экскурсии
----- элементы сервиса
Курортное ------------
Береговое ------------
Приморский ----------

Другой Крым ---------
----------- сурож-сугдея
------------ эски-кермен
----------------- эчки-даг
Топонимика ----------
Чёрное море ---------
Азовское море ------
Деревья Крыма -----
Легенды Крыма ------

Книжная полка ------

 

Литературная критика творчества Александра Грина


Поэзия и проза Александра Грина
Под Алыми парусами часть 13

01::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21

Горький считал самым интересным в человеческом бытии мотивы нравственного поведения личности. Маленькие рассказы Грина написаны так, что они обязательно должны подвести человека к размышлению о мотивах нравственного поведения человека: почему так, а не иначе поступил человек (выбор), хорошо это или плохо (оценка), почему это нужно людям (соотнесение), почему я должен поступать именно так (безусловная повелительность).
Именно в 1923—1924 годах Грин создает свою цельную концепцию нравственного человека.

Он начинает с основного вопроса, более всего занимающего людей,— как жить: «по совести» или «по уму». Этот всеобщий вопрос поистине вечен, и не было человека, который бы в той или иной мере не задавался им. Есть даже особый возрастной период, когда этот вопрос поглощает собой все жизненные проявления и воспринимается как смысл жизни. Это и есть тот период самоопределения, и как мы его называем — романтическим или переходным — суть дела от этого не меняется. От того, каким выйдет молодой человек после решения вопроса о смысле жизни, зависит, «быть или не быть» ему полноценным членом общества или «расщепленным» одиночкой, атлантом или приспособленцем, преуспевающим карьеристом или изолированным от обстоятельств раком-отшельником, небокоптителем или муравьем, готтентотом или Чайльд Гарольдом, Дон-Кихотом или Смердяковым, Корчагиным или Малышевым («Жестокость» П. Нилина), Гарусовым («Маленький Гарусов» И. Грековой) или Нюркой («Сказание о Нюрке, городской жительнице» Евдокимова) — вариантов нескончаемое множество.

Здесь мы подходим, пожалуй, к самому ценному в творчестве Грина, что заставляет современного молодого человека тянуться к его книгам и жадно впитывать их нравственные богатства,—к проблемам выбора нравственных мотивов поведения, моральности, нравственного сознания и нравственных норм и критериев. Словом, всего того, чем богаты реалистическая русская классическая современная советская литература, но что дается в них рассредоточено. Тогда как определенный психологический возраст требует концентрированного, сосредоточенного, «в чистом виде» нравственного содержания. В этом отношении Грин более близок к идеальным требованиям молодого человека, чем, скажем, реалист, создающий образы полнокровные, но далекие от идеальности (например, Мелехов или Аксинья в «Тихом Доне»).

Отсутствие полнокровия и жизненной плоти в гриновских героях с лихвой искупается концентрированным выражением в них моральности, то есть гуманистически сориентированной морали, нравственности. Один из авторов современной книги «Наука и нравственность» (1971) пишет: «В чем же заключается та реальная жизненная проблема, в тисках которой находится, более или менее остро ее осознавая, более или менее ясно ее формулируя, каждый живой человек наших дней?

Ситуация, чреватая интересующей нас проблемой, знакома, пожалуй, любому школьнику. Каждый из нас чуть ли не с детства постигает, что доводы ума далеко не всегда согласуются с велениями сердца, а голос совести частенько входит в конфликт с выкладками рассудка. Каждый знает, что иногда «обстоятельства» подталкивают нас на поступок, противопоказанный нашей совести, нашему чувству доброты и порядочности; и наоборот — желание сделать человеку «добро» упирается в неодолимую силу «обстоятельств». И мы иной раз предпочитаем подчиниться их силе, а иной раз совершаем «неразумный», но «благородный» поступок, даже без надежды на успех...». И дальше: «Эта борьба мотивов — конфликт «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет»,— конечно, не выдумана злокозненными сторонниками философского дуализма. Это (к сожалению или к счастью) реальность, внутри которой мы все живем и мыслим.

--

Планета наша пока, увы, «для счастья еще мало оборудована», и обстоятельства — во всей их совокупной силе — на земном шаре таковы, что вовсе не определяют человеческий ум автоматически на поступки, в точности согласующиеся с воспитанным в нас желанием добра и счастья для всех людей на земле. Противоречивы сами «обстоятельства» нашего действия. Часто, чтобы сотворить добро одному, надо причинить зло и ущерб другому, и наоборот» («Наука и нравственность». М., Изд-во полит, лит., 1971, с. 407—408).

Перед нами рассказ Грина «Возвращение» (1924) — о кочегаре, норвежце Ольсене, нанявшемся на океанский грузовой пароход «Бандуэру», чтобы заработать денег на хозяйство. Среди других людей экипажа, побывавших во всех углах мира, «с неизгладимым отпечатком резкой и бурной судьбы на темных от ветра лицах» (5, 287), он кажется чужим, потому что был и остался крестьянином, человеком расчета. Все размерено, взвешено и продумано в его жизни, и, если смена берегов направляла мысли его товарищей к неизвестному, то Ольсен неизменно думал все об одном и том же — о глухой деревне, где остались у него отец, мать и сестра. «Все остальное было лишь утомительным чужим полем, окружающим далекую печную трубу, которая его ждет» (5, 287).

Наметился хорошо знакомый Грину контраст, однако даже простого осуждения в рассказе нет. Более того, по отношению к Ольсену звучит сочувствие. Плавание кажется ему долгой болезнью, которую нужно перетерпеть ради денег. Только однажды странное чувство коснулось Ольсена — тропической ночью, тоскуя по северу, он увидел, как «звезды, озаряя вышину, летели вместе с «Бандуэрой» в трепете прекрасного света к тропическому безмолвию», и ощутил пропасти далей, дыхание и громады неба. Но было в этом чувстве нечто, напоминающее измену — и скорбь, ненависть. И он постарался забыть о нем.

И вторично, в Преете, оказавшись в прекрасном краю, где все выглядело, «как таинственная страница неизвестного языка, обведенная арабеском» (5, 290), что-то тронулось в его душе, но он с ненавистью гнал это движение, «в трепете и горе призывая серый родной угол». И, подняв огромную, как ваза, раковину великолепной окраски, бросил ее и разбил каблуком, «как разбил бы стакан с ядом» (5, 290).

За время его отсутствия ничего не изменилось дома: так же скучно и размеренно течет жизнь. И вот умирающий Ольсен в третий раз испытывает необычное — при виде маленькой девочки, крошечной, как лепесток. « — ...Дай!..— кричала она, выговаривая нетвердо это универсальное слово карапузиков, но едва ли могла понять сама, чего именно хочет. «Дай! Дай!» — голосило дитя всем существом своим. Что было нужно ей? Эти ли простые цветы? Или солнце, рассматриваемое в апельсинном масштабе? Или граница холмов? Или же все вместе: и то, что за этой границей, и то, что в самой ней и во всех других — и все, решительно все: не это ли хотела она?! Перед ней стоял мир, а ее мать не могла уразуметь, что хочет ребенок, спрашивая с тревогой и смехом:— ,,Чего же тебе? Чего?"» (5, 291).

Спадают все душевные путы, и он «понял, как понимал всегда, но не замечал этого, что он — человек, что вся земля, со всем, что на ней есть, дана ему для жизни и для признания этой жизни всюду, где она есть. Но было уже поздно» (5, 291—292). «Его глаза уже подернулись сном, но в них светился тот Ольсен, которого он не узнал и оттолкнул в Преете. Потом он затих. Лунная ночь, свернувшаяся, как девушка-сказка, на просторе Великого Океана, блеснула глазами и приманила его рукой, и не стало в Норвегии Ольсена, точно так же, как не был он живой — т а м» (5, 292). О мертвом и живом началах в одном, каждом, человеке ведет рассказ Грин. О прекрасном мире, в котором должен жить человек, не умертвляя свою душу расчетом, о ценностях истинных и мнимых — о смысле жизни. К изучению, а не к осуждению теперь призывает Грин. Он не обнажал источников конфликта,— для этого пришлось бы вести социальный анализ,— но и без этого было ясно: Ольсен крестьянин, — подчеркнул автор в начале рассказа. Не человек вообще, о каком он писал в статье «Скромное о великом» (1918).

на верх страницы::литературная критика::музей грина::на главную


Поиск по сайту Киммерия


Александр Грин: коротко о главном

Залы музея Александра Грина

Каюта странствий - юность Грина

Клиперная - начало пути писателя

Ростральная - "Алые паруса"

Каюта капитана - Грин в Феодосии

Последняя повесть писателя

Корабельная библиотека::01::02

Музейная деятельность

Фильмография

Выставочная деятельность




© KWD 2002-2017 (при использовании материалов активная ссылка на сайт обязательна)
Администратор сайта - kimmeria@kimmeria.com - тематические ресурсы
- тематические статьи

Яндекс цитирования