----- на Главную -----

Как доехать? ---------
-- поезд или самолёт
---------- через границу
Феодосия -------------
---- природа юв крыма
----- история 2500 лет
-------- морские пляжи
----------- музеи города
------------- архитектура
--------------- памятники
------------ экскурсии
------ известные люди
---- схемы транспорта
Старый Крым ---------
------ в горной долине
------ 22 версии имени
------- долгая история
------------ экскурсии
----- комплекс музеев
-- монастырь сурб-хач
Коктебель ------------
--- природа предгорья
-------- вулкан кара-даг
---------- голубой залив
--------- пляжи посёлка
------------ экскурсии
--- история поселения
---- кириенко-волошин
-------- вина коктебеля
Орджоникидзе -------
------ красота пейзажа
----------- выбор пляжа
------------ экскурсии
----- элементы сервиса
Курортное ------------
Береговое ------------
Приморский ----------

Другой Крым ---------
----------- сурож-сугдея
------------ эски-кермен
----------------- эчки-даг
Топонимика ----------
Чёрное море ---------
Азовское море ------
Деревья Крыма -----
Легенды Крыма ------

Книжная полка ------

 

Литературная критика творчества Александра Грина


Поэзия и проза Александра Грина
Чудо "Алых парусов" часть 5

01::02::03::04::05::06::07::08

Гриновская метафора бывает мгновенной, как в приведенном случае, но чаще даются целые метафорические картины, развертывающиеся во времени. Так, начало главы «Рассвет» метафорически реализует внезапную, неизвестно откуда взявшуюся тоску Грэя. Он «глухо затосковал, без всякой причины, не понимая тоски» (3, 30). Сначала дается, так сказать, метафорическая посылка. Затем романтически условный образ тоски: «день начался в черных лучах». И сразу конкретизация: «Среди смутно возникающих слов бродили непризнанные желания, взаимно уничтожая себя равным усилием». «Смутно возникающие слова», «непризнанные желания» — образы расплываются, готовы подернуться туманом, как в поэзии символистов, но энергичное «бродили» крепко держит их на земле, и тут же еще их пронизывает экспрессия движения: «уничтожая себя равным усилием». Перед нами пример того, как реалистическое в стиле Грина проникает и пронизывает собою романтическое, как «проза» служит целям «поэзии», а «поэзия» не может оставаться сама собою без «прозы». Здесь не какой-то самоцельный прием художника, а сердце его стиля, который словно телесно передает процесс постижения духовного через реальное.

Реализация метафоры в нашем примере продолжается. «Полный тревожного внимания к тоскливости дня, он прожил его раздраженно и печально: его как бы позвал кто-то, но он забыл, кто и куда» (3, 31). Вновь тот же принцип — романтизм в передаче смутного чувства тут же переведен в реальный план реалистическими средствами. Романтический стиль тут же, на глазах, становится реалистическим, как это ни парадоксально звучит.

Грин дерзко переносит свой принцип изображения духовного через реальное на явления и предметы неживые, но связанные с человеком, когда отблеск духовного ложится и на них и появляются поразительно верные психологические миниатюры о «душе вещей». «Табак страшно могуч; как масло, вылитое в скачущий разрыв волн, смиряет их бешенство, так и табак: смягчая раздражение чувств, он сводит их несколькими тонами ниже; они звучат плавнее и музыкальнее» (3, 31). А в главе пятой о забавной записке Летики сказано с точки зрения... карандаша: «карандаш, должно быть, дивился, когда выводил по ней эти чертежи, напоминающие расшатанный забор» (3, 53). Поистине метафорическое чудо, сказка двадцатого века.

...Но вот «исчез душевный туман», Грэй вышел на палубу. «Была полная ночь; за бортом в сне черной воды дремали звезды и огни мачтовых фонарей. Теплый, как щека, воздух пахнул морем. Грэй, подняв голову, прищурился на золотой уголь звезды, мгновенно через умопомрачительность миль проникла в его зрачки огненная игла далекой планеты. Глухой шум вечернего города достигал слуха из глубины залива; иногда с ветром по чуткой воде влетала береговая фраза, сказанная как бы на палубе; ясно прозвучав, она гасла в скрипе снастей; на баке вспыхнула спичка, осветив пальцы, круглые глаза и усы» (3, 31). Ночной пейзаж. Ни намека на туман, ни одного «призрачного» слова — ясность. Но и здесь та же особенность стиля, некая внешняя контрастность двух словесных рядов; звезды — и огни мачтовых фонарей, щека — море, уголь — звезда, игла — планета. Будь то изображение тоски Грэя, этюд о табаке или пейзаж ночи, нас все время волнами стиля то возносит к небесам («звезды»), то опускает на землю («золотой уголь звезды») — одновременно; стиль непрерывно ищет (и находит) средостение духовного и реального и по этому «горизонту» экспрессивно ведет и ведет за собой.

Вот одно из мест «Алых парусов», которые вполне можно отнести к характеристике стилевого метода Грина. Мысль, пишет он, «бродит в душе вещей, от яркого волнения спешит к тайным намекам; кружится по земле и небу, жизненно беседует с воображенными лицами, гасит и украшает воспоминания. В облачном движении этом все живо и выпукло и все бессвязно, как бред» (3, 33).

--

Нельзя не видеть, как чеховское в описании ночи у Грина («на баке вспыхнула спичка, освещая пальцы, круглые глаза и усы») вставлено в общую картину духовно-реального состояния мира, из чего мы и делаем заключение о том, что романтизм Грина не только не порвал с реализмом, как нередко утверждалось в критической литературе, но вышел из него и усвоил многие его важные черты. От романтизма к реализму — эта традиционная для писателей прошлого столетия формула сменяется у Грина, да и не только для него одного, на иную: от реализма к романтизму.

Пытаясь определить природу гриновского романтизма, обязательно приходишь к мысли, что это своеобразный реалистический романтизм, или, говоря о том же, но другими словами, поэтический реализм. Двуединость стиля (такое же двуединое проявление романтического и реалистического мы отмечали и в построении феерии) помогает Грину решать невозможные, с точки зрения реализма, задачи. Героями Грина становятся чувства, которые живут как самостоятельные существа, обладающие способностью к самодвижению, имеющие свои кульминационные моменты, свои подъемы и спады — свою жизнь.

«Чувство сказочности»,— сказали мы. Да, есть и такое чувство. И много есть еще странных, как цветы, сновидений, безымянных, суровых в жадности своей чувств, которые мы по лени и слабости языка человеческого определяем как настроение» («Сочинительство всегда было внешней моей профессией», 3, 430).

Задача поэтического реализма Грина — постичь духовное через реальное — сопровождается одухотворением реального. Реализм в лучших своих образцах довольно часто использовал этот романтический принцип, заставляя, скажем, природу «сопровождать» переживания человека, символизируя или психологизируя тот или иной предмет; у реалистов это, в конечном счете, одно из средств раскрытия характера. У Грина же здесь не средство, а важный художественный принцип: «безличное — вочеловечить».

В странный и удивительный мир попадаем мы благодаря Грину, никуда, в сущности, не уходя из мира реального. Ассоль вызывает «привычное представление, помогающее уснуть: она мысленно бросала камни в светлую воду, смотря на расхождение легчайших кругов. Сон, действительно, как бы лишь ждал этой подачки; он пришел, пошептался с Мери, стоящей у изголовья и, повинуясь ее улыбке, сказал вокруг: «Ш-ш-ш-ш». Ассоль тотчас уснула» (3, 44). За окном стоит «внимательная, чуткая тишина; она как бы наступила только сейчас». Дремлют изгороди, шиповник, огороды, сады и нежно видимая дорога.

на верх страницы::литературная критика::музей грина::на главную


Поиск по сайту Киммерия


Александр Грин: коротко о главном

Залы музея Александра Грина

Каюта странствий - юность Грина

Клиперная - начало пути писателя

Ростральная - "Алые паруса"

Каюта капитана - Грин в Феодосии

Последняя повесть писателя

Корабельная библиотека::01::02

Музейная деятельность

Фильмография

Выставочная деятельность




© KWD 2002-2017 (при использовании материалов активная ссылка на сайт обязательна)
Администратор сайта - kimmeria@kimmeria.com - тематические ресурсы
- тематические статьи

Яндекс цитирования