Большой топонимический словарь Крыма
Вернуться на портал "Киммерия"

 


 

Топонимические легенды Крыма

О кузнеце, Марии и горе Демерджи

Деревня была красива и славилась своими садами, она раскинулась под горой. Сейчас гора называется Демерджи. Демерджи в переводе значит: кузнец. А в те времена, о которых пойдет речь, гора носила другое — Фуна, то есть — дымящаяся. Наверное, потому, что в лесах, покрывавших гору от подножья до вершины, добывали древесный уголь для и ниш всего края. В кузницах ковали оружие и плуги.

В крепости на берегу жили воины, а в деревне разводили стада овец, сеяли ячмень, ухаживали за прекрасными садами, в которых спели черешни, груши, инжир. Греки всегда славились умением обращаться с землей. Веселая вода бежала с гор в пруды и просто огромные ямы, выкопанные в желтой глине. На всех хватало и воды, и земли, и работы.

Но лучше других сад был у старого грека Федора Феодориди. Может быть, потому, что он вставал раньше всех, вместе с солнцем. А спать ложился тут же в саду, чтоб не тратить время на дорогу от дома. А может быть, повезло Федору, досталась ему самая плодовитая, жирная, черная земля? Как бы там ни было, земля рожала, дом богател, и дети Федора росли здоровыми и красивыми. Сыновья его были широкоплечими, гибкими в талии и улыбчивыми. Не один раз предлагали им идти служить в крепость. Хорошие солдаты должны были получиться из них. По крайней мере так думали вербовщики... Но и Константин, и Василий, и Деметрий, и Дионис только отмахивались от заманчивых предложений: своих дел хватает. Земля не ждёт, вон стаяли, сошли ручьями последние снежные пятна — надо пахать.

Самым красивым, самым любимым в семье ребенком между тем была младшая дочь Федора Феодориди — Мария. Среди греков не так уж часто встречаются светловолосые, а у Марии косы были — чистое золото. И белизной лица эта крестьянка могла поспорить с самой знатной женщиной из крепости. Отец не жалел денег ей на наряды. И братья баловали. У старших уже был свой дом, свой сад, свои дети. Но для Марии находилось ласковое слово, добрый взгляд. А когда через перевал спускались купцы со своими караванами, Марии покупали бусы, красные сандалии и веселые бронзовые браслеты. Так шло время, девочка подрастала, превращалась в девушку, и односельчане замирали от любопытства: за кого же отдаст свою меньшенькую достойный человек, рачительный хозяин Федор Феодориди?

— За самого богатого, — утверждали одни.
— Самый богатый возьмет в жены кого-нибудь из рода Катопуло, там деньги сами шевелятся: идут в рост. А Феодориди — что? Только руками своими да руками сыновей богат.
— За того, кого полюбит Мария, отдаст дочку старик, — решали молодые. — А вот кого полюбит? В самом деле — кого полюбит?

Пока не было заметно, чтоб кого-нибудь девушка выделяла среди односельчан. А на нее многие заглядывались. Заглядываться заглядывались, да видели: девушка не отвечает на пылкие взгляды и вздохи. Да и отец не спешит отдавать дочь в чужие руки. Зачем ему? Но вот однажды отец послал Марию с каким-то поручением к кузнецу, славящемуся своим мастерством и нелюдимым нравом. Что-то надо было передать кузнецу, какую-то просьбу отца, какую-то мелочь. Веселый звон молотков далеко разносился от старой кузни, которая стояла на краю села. Мария вошла со света в темноту и увидела: стоит возле горна человек, по пояс голый, в кожаном фартуке, красное пламя освещает его. Лицо у кузнеца острое, как нож, но красивое. Борода — черная, усы — черные, глаза большие — тоже черные. И черная прядь прилипла к потному лбу. Глянул кузнец на девушку, красные блики заплясали в глазах. Глянул и отвернулся, стал раздувать мехи своего горна. А потом бросил работу, так пристально смотрел, что Мария испугалась.

— Что ты хочешь от меня? Кто тебя послал, девушка?
— Мой отец Федор Феодориди, — сказала Мария. — А ты разве не знаешь меня?
— Теперь буду знать, — ответил кузнец усмехнувшись, — а в прошлом году тебя в высокой траве и видно не было.

Так постояли они друг против друга, и девушка, передав поручение отца, ушла. А дальше она о кузнеце и не думала. Зато он думал о ней. И захотелось ему взять Марию себе в жены. Откуда об этом узнали молодые сельские парни — неизвестно. Возможно, сам кузнец проговорился: так, мол, и так, я не последний бедняк. Руки мои всегда при мне, а ими большую семью прокормить можно. Но неважно, откуда молодежь узнала о желании кузнеца. Важнее то, что над кузнецом стали смеяться. Те смеялись, кто сам не прочь был породниться со стариком Феодориди. Те смеялись, кому казалось: в его сторону синие глазки Марии смотрят особенно охотно.

— У тебя вон седой клок в бороде, — потешались они, — Хорошенькое дельце ты задумал. Или бес под ребро пальцем ткнул?
— Феодориди, может, купца ждет, может, из крепости господина, а ты туда же!
— Посмотри на себя! — и так говорили кузнецу.
— Молот в твоих руках, как игрушка, кто спорит? Но девушку такими руками не обнимешь!

Чем больше подобных речей слушал кузнец, тем мрачнее и мрачнее он становился. Всегда был нелюдимым, погруженным в свое ремесло, а тут совсем озлобился на людей. Ему казалось, что смеется над ним все село. А между тем зубоскалили в основном одни только мальчишки. Из тех, что в первый раз вышли на улицу женихами. Почти совсем безусые, юркие, веселые, драчливые, они считали, что кузнец покушается на их права. А как же! Ведь Мария — их ровесница. Ну, может быть, зрелые мужчины один-два раза усмехнулись, глядя вслед кузнецу... Может быть, кто-нибудь из стариков неодобрительно покачал головой, услышав о внезапном желании его взять в жены эту маленькую девчушку, младшую дочь усердного Феодориди. Однако кузнец в каждом шепоте у себя за спиной слышал осуждение, насмешку, недоумение по поводу неразумного чувства. Если у фонтана собиралось несколько женщин, кузнецу казалось: разговаривают они только о нем.

Так постепенно озлоблялся человек, но ремесло свое любил по-прежнему. Звенел молоток в кузне, краснело железо, шипело, когда закалки ради окунали его в черную воду. А между тем грозные события надвигались на село, на крепость, на все побережье. Через перевал раньше в долину шли караваны с богатыми товарами, а теперь хлынули ожесточенные кочевники. Там, где горная дорога, спускаясь, вливается в долину, стояла крепость — Фуна.

Три дня и три ночи осаждали крепость воины неизвестно откуда взявшегося кочевого племени. Наконец крепость пала, теперь дорога была открыта. Кочевники хлынули к торговым городам, грабя их, угоняя в плен или убивая тех, кто теснился под охраной толстых стен и высоких башен. Кто были те кочевники, сегодня точно определить нельзя. Пригибаясь к гривам своих низкорослых коней, они нахлынули, как саранча. Визгом, гортанными выкриками подбадривали себя, пугали жителей долины.

С презрением относились кочевники к тем, кто растит хлеб, возделывает сады. Сильный не должен гнуться, налегая на рукоятку плуга, так думали они. Сильный должен прийти и взять. Все взять, что ему угодно: коня, золото, девушку, казан, полный жаркой, вкусно пахнущей чесноком и бараньим жиром еды. Пришли захватчики и в то село, где жил старый Феодориди и Мария. Девушку они как-то не заметили, не тронули. А может быть, отец сумел ее спрятать. Или сажей затемнить ее ласково сверкающую красоту? Самому Феодориди тоже особого зла не причинили: взяли все зерно, прирезали тех овец, которых он не успел отогнать в горное ущелье, а так — ничего.

Но вот с кузнецом произошла тяжелая история. Пришел к нему в кузницу не простой воин, пришел предводитель большого отряда. И чудо: такой же острый, как нож, профиль у него был, такая же черная, как у кузнеца, борода, закрывала почти до глаз недоброе лицо. Чужой воин показал свое оружие и, тыча пальцем в грудь кузнеца, спросил, сможет ли тот выковать подобное. Кузнец угрюмо кивнул: сможет. И действительно через два дня меч был готов, такой же острый, тяжелый, и такого же закаленного, звонкого металла.

За первым заказом последовал второй, третий, четвертый. Захватчикам требовалось много оружия. Города-крепости, мостившиеся по всему побережью над удобными бухтами, вовсе не собирались отдавать свое без боя. И кузнец стал ковать мечи, копья, стрелы, которыми убивали его же соплеменников. Хорошо платили чужаки кузнецу: приносили и бросали у порога кузни кое-что из награбленного. А больше всего не скупились на похвалы его мастерству. Хмуро улыбался кузнец на сладкие слова, которых он не понимал вовсе, но знал: хвалят! Сравнивают его работу с тем, что приходилось держать в руках до сих пор, цокают одобрительно: он перещеголял всех других мастеров.

Так шло время, кузнец стал привыкать к тому, что работает на врагов. Сначала его еще мучила совесть, ночами он ворочался на своем жестком ложе, вспоминая убитых и добычу, которую жадно делили низкорослые, кривоногие кочевники. А потом стал видеть только работу. Не поднимал глаз от наковальни — и все тут. Стуком молотка заглушал стук ненужных мыслей, вот до чего может дойти человек! Новые хозяева пригнали ему помощников, таких же забывших род, и племя. Выстроили новую кузницу, уже не на краю села, а повыше, в ущелье. А народ в это время страдал и жаловался... А кому жаловаться, как не такому же обездоленному, у которого тоже отняли весь урожай, да еще взашей выгнали из собственного дома? У кого просить защиты? Только у неба, равнодушно глядящего на все зло, которое творится на земле.

Горько было жителям села на земле, которая теперь как бы уже не была их землей. Страшно было просыпаться по утрам, слышать, что еще одна крепость взята, погибла не одна сотня ее защитников. Нападающих было куда больше, да и мечи их оказались острее, и сталь их не крошилась в самой ожесточенной схватке. Стыдно было жителям села знать, что это их земляк кует оружие против своих же. И решили они поговорить с ним, пусть откажется работать на врагов.

— Как же, станет он нас слушать, — вздохнул старый Феодориди и стал кряхтя подниматься со скамьи, на которой сидел, — Он продал честь и совесть, нет средств вернуть его к Богу...
— И он сам, и его помощники на порог нас не пустят, — мрачно подхватили все вокруг. — Нет у него матери, чтоб прокляла его за измену родному народу.
— И нет у него жены, чтоб устыдила его!
— Весь род его кончается на нем и его злодеяниях!
Тут кто-то вспомнил, что кузнец как будто был влюблен в Марию, дочь старого Феодориди.
— Пусть Мария пойдет к нему и скажет...
— Что может сказать девушка человеку, если он забыл себя?
— Пусть скажет, что он предатель. Пусть обратится к его совести.
— К совести? Кто сказал, что у него есть совесть? А дочь свою я не пошлю к нему. Он надругается над нею. Он ее погубит!
— Не спеши, Феодориди. Мы всегда уважали тебя, слушались твоих советов. Послушай и ты нас.
— Я сказал: нет!

Лицо у старика потемнело, глаза под кустистыми бровями метали молнии. На том все, может быть, и закончилось бы, да Мария слышала, о чем говорили старшие. Всю ночь она не спала, думала, что же ей делать. А утром, едва солнце поднялось над морем, она уже приняла решение, выскользнула из дома, стараясь никого не разбудить. Она шла по спящему, притихшему селу, как легкая тень. Даже собак не будила ее неслышная поступь. А на сердце было тяжело. Очень тяжело было на сердце у Марии, когда она подымалась по ущелью, где работал теперь кузнец. Дым над новой кузней уже стремился вверх легкой струйкой, и слышался звон самого маленького, выполняющего тонкую работу молотка. В чем, в чем, а в трудолюбии кузнецу нельзя было отказать. Девушка показалась перед ним в светлом проеме двери, и он сначала не понял, что это не видение, а живой человек. Сморгнул раз, другой, чтоб отогнать померещившееся, но легкая фигурка не двигалась с места.

— Здравствуй, — сказала Мария, — Я пришла к тебе, чтоб попросить об одном одолжении.

Кузнец отложил молоток, сдернул с себя кожаный фартук. Движения его были быстры и неуверенны. Как будто лихорадка внезапно вселилась в него, заставляя дрожать руки и ноги.

— Выйдем, поговорим, — кивнул он девушке, и безумная, давно забытая надежда шевельнулась в широкой груди.

Они вышли на поляну. Прекрасна была поляна, прекрасен был божий мир, простиравшийся вокруг под лучами ласкового солнца. Огромные буки спокойно и величественно раскинули свои ветви над нежной травой. Пели птицы, и тихо, как ребенок, бормотал ручей. Кузнец, может быть, в первый раз за долгое время оглянулся вокруг, и все, что он увидел, поразило его в самое сердце. Он вдруг почувствовал себя частицей этой земли, и горько стало ему.

Детство почему-то промелькнуло перед ним, юные годы и те дни, когда он впервые заметил Марию. Сейчас девушка стояла перед ним, но не было никакой надежды повернуть вспять ни время, ни события. Слишком много он натворил, чтоб можно было рассчитывать на снисхождение односельчан. Угрюмым, мрачным, еще более темным, чем всегда, стало лицо кузнеца. Мария между тем молчала, а страх все больше охватывал ее. Не глупой ли оказалась ее затея пойти в ущелье и попытаться наставить на путь истинный чужого, бородатого, недобро глядящего мужчину? Наверное, ей только показалось, что когда-то он бросал в ее сторону совсем другие взгляды... Но все-таки надо было что-то делать. Мария глубоко вздохнула, собираясь с силами. Вот сейчас, вот сию минуту отдышится и скажет...

Но кузнец опередил ее, он крикнул:
— Говори! Говори, что велели тебе передать эти жалкие трусы, пославшие слабую девушку впереди себя!
— Я пришла сама, — Мария в волнении облизнула губы, глаза ее не отрывались от глаз кузнеца.
— Не лги! — еще громче крикнул кузнец, схватив Марию за руку. Бешенство было в его крике, бешенство было в каждом его движении.

Он дернул девушку за руку, и она упала. Упала, ударилась головой о камень, и легкая душа ее отлетела с последним земным вздохом. Кузнец стоял, безумными глазами глядел на маленькое тело, распростертое на зеленой траве. Бронзовый жук полз по влажной травинке, птица вскрикнула, задержав свой полет над поляной. Все в мире продолжалось так, как будто ничего не случилось. И вдруг раздался дальний гром, дальний гул не то землетрясения, не то обвала. Земля дрогнула под ногами кузнеца, поглотила его, а вместе с ним всех его подручных, кузницу и само проклятое место, где она стояла. Этот гул, этот гром услышали в селе. Выбежали из домов, люди стали оглядываться, не понимая, что случилось. Фуна вся была окутана дымом. Да, мс легкая утренняя дымка поднималась от подножия к вершине, а багровое облако ползло, скрывая от глаз людских высокую гору.

...Марии хватились только к тому времени, как солнце высоко взошло над землей. В самом деле, куда девалась девушка? Стали гадать да рядить, разводить руками, причитать. Пока кто-то не вспомнил вчерашний разговор. Л что если она, услышав его, пошла в ущелье? Страшно было приближаться к горе, все еще курившейся недобрым дымом. Однако делать нечего, отправились чуть не всем селом. Впереди шел отец, гонимый недобрым предчувствием. Когда пришли в ущелье, увидели: странные фигуры стоят вдоль него каменными столбами — таких здесь раньше не было. Стоят, обернувшись друг к другу, как будто стонут или ропщут. Волосы зашевелились на головах вошедших в ущелье, холодным ветром пробрало им спины. Стали люди оглядываться, ища кузницу или хотя бы какие-нибудь следы ее — напрасно. Ничего не было в ущелье, кроме застывших фигур. Молча глядели на них крестьяне, но вдруг кто-то вскрикнул: — Смотрите!

Все обернулись в сторону моря, туда, куда указывала рука кричавшего. Глянули и увидели Марию. И кузнеца рядом с нею увидели. Но они были неживые. Они были каменные, и тем не менее каждый узнал девушку и злодея. Девушка сидела, спокойно прислонясь к скале. Косы тихо лежали у нее на плечах, детская щека был кругла, а весь облик говорил о безмятежности и чистоте души. Зато фигура кузнеца выражала смятение и страх перед содеянным. Молча стояли люди, глядя на изменившийся мир. И каждый думал о том, что терпение Господа не бесконечно... И о том, что предателя всегда ждет кара. Но в то же время жалели Марию, недоумевали: ей-то за что выпало такое? Впрочем, утешили они сами себя: она сейчас на небе...

...И вы тоже можете увидеть Кузнеца и Марию, если отправитесь посмотреть каменные фигуры однажды ранним утром. Я не случайно говорю: ранним утром. Весной и летом фигуры видны только часов до десяти утра и далеко не из каждого уголка подножия горы Демерджи. Итак, вы добираетесь до места, где видны следы гигантского обвала. Отыскиваете сцементированный бассейн для сбора воды, становитесь у того угла бассейна, который ближе всего к морю и смотрите в сторону моря. В мире не так много природных скульптур такой законченности и выразительности. А Долина Привидений — это ближе к морю, вверх по горе. Ничего общего фигуры Марии и Кузнеца с ней не имеют... Причем, надо заметить, Долину Привидений вам каждый укажет. А о фигурах Марии и Кузнеца говорят только некоторые путеводители.

на верх страницы - Топонимические легенды Крыма - на главную


 
Поиск по алфавиту
А Б В Г Д
ЕЁ Ж З ИЙ К
Л М Н О П
Р С Т У Ф
Х Ц Ч Ш Щ
ЪЬ Ы Э Ю Я

 
Форма поиска топонимов
Словарик значений слов
Дополнительные материалы
Заметки по топонимике
Происхождение названий
Феномены топонимов
Топонимические тайны
Теоретические основы
Условия формирования
Лексика топонимов Крыма
Словотворный анализ слов
Топонимический полуостров
Взаимодействие культур
Топомика Крыма (статьи)
Топонимические прогулки - 1
Топонимические прогулки - 2
Топонимические прогулки - 3
Топонимические легенды
Библиографический список
 



Достопримечательности Крыма
-неизвестное об известном-

Судакская крепость в Судаке

Пещерные города Крыма - Эски-Кермен

Чёрное море природа рыбы птицы

 


Вернуться на портал "Киммерия"

© KWD 2002-2017 (при использовании материалов активная ссылка на сайт обязательна)
Администратор сайта - kimmeria@kimmeria.com

Яндекс цитирования